[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

«Мамонт» выполз из болотистой низины на каменистый язык предгорья, и колёса, которые последние два часа месили чёрную торфяную кашу, нашли опору.

Твёрдый грунт, присыпанный мелким щебнем, зашуршал под покрышками ровно, сухо, и по этому звуку я понял, что мы вышли на старую грунтовую колею. Не бетонку, нет. Продавленную тяжёлой техникой тропу, которой когда-то пользовались старатели или геологи. Колея заросла жёсткой травой, но держала вес.

Дизель перестал надрываться. Обороты выровнялись, и «Мамонт» пошёл ровнее, покачиваясь мягко, почти убаюкивающе. Половина отсека спала.

Дюк храпел, запрокинув голову, и каждый выдох гудел в его бочкообразной грудной клетке, как в органной трубе. Джин сидел у заклеенного правого борта с закрытыми глазами, но я знал, что он не спит: пальцы его правой руки лежали на рукоятке пистолета-пулемёта, и при каждом качке «Мамонта» чуть сжимались, как пальцы пианиста, который слышит музыку во сне.

Кот свернулся на скамье, накрыв голову курткой. Алиса не изменила позы. Док негромко посапывал, привалившись к своему рюкзаку с ампулами, обняв его, как ребёнок обнимает плюшевого медведя. Кира сидела всё там же, привалившись к борту, и глаза её были открыты. Она не спала ни минуты за все девять часов. Я тоже.

Лязг металла в кабине. Щелчок фиксатора автопилота, сухой, как затворный. Потом скрип открывающегося люка между кабиной и десантным отсеком, и в проёме появился Фид.

Он спустился по трём ступенькам, держась за поручень, и сразу потянулся, выгнув спину дугой. Позвонки хрустнули, громко, в трёх местах, и Фид поморщился, проведя ладонью по пояснице. Девять часов за рулём БТР по пересечённой местности способны превратить позвоночник в мешок с гравием, даже если позвоночник синтетический.

Он подошёл ко мне. Я сидел у правой бойницы, сдвинув бронезаслонку на сантиметр. В щель тянуло тёплым ночным воздухом, влажным, густым, пропитанным запахом прелой листвы и чего-то цветочного, сладковатого, от чего немного кружилась голова.

Фид сел рядом. Тихо, осторожно, чтобы не разбудить остальных. Покосился на Дюка с Джином, убедился, что оба не слушают. Потом повернулся ко мне.

— Шеф, — голос негромкий, вполголоса. — Можно вопрос?

Я не повернулся. Смотрел в щель бойницы, где за бронёй проплывали чёрные силуэты деревьев, огромных, в три обхвата, с кронами, которые смыкались над колеёй, образуя живой тоннель. Между стволами мелькали крохотные зелёные огоньки. Светлячки. Или глаза. На Терра-Прайм одно от другого отличалось не всегда.

— Спрашивай.

Фид помолчал. Подбирал слова. Для парня, который обычно говорил быстро и много, это было непривычно.

— Мы профи, — начал он. — Кира, Док, я. Дюк с Джином тоже не пальцем деланы, я за этот рейд успел убедиться. Мы можем отбиться от стаи рапторов. Можем отстреляться от наёмников. Или прорваться через блокпост, если повезёт с калибром.

Он замолчал. Зелёные огоньки в джунглях мигнули и погасли. Дизель ровно гудел.

— Но на «Пятёрке» сидит мужик, который управляет целым Ульём силой мысли, — продолжил Фид, и в его голосе проступило то, что он тщательно прятал все девять часов. — Он часть этой планеты, шеф. Он дирижирует мутантами, как оркестром. Мы это видели. В шахте, на дороге, сейчас. Сканирующий пинг из-под земли…

Он посмотрел на меня. В жёлтом свете аварийных ламп его худое лицо с татуировкой «7» на плече казалось старше, чем было.

— У нас есть план, как убить такое? — спросил он.

Прямой вопрос. Без обёрток. За этим вопросом стоял другой, который Фид не произнёс вслух: «мы все умрём?» И ещё один, совсем глубоко: «ты знаешь, что делаешь, или мы просто едем в пекло, потому что ты хочешь спасти сына?»

Честные вопросы заслуживают честных ответов.

Я не отвернулся от бойницы. Зелёные огоньки снова зажглись между стволами, дальше, выше. Целая россыпь.

— Когда я служил в Сирии, — спокойно начал я, — мы брали укрепрайон. Залитый в бетон на пять метров вглубь. Подземные этажи, принудительная вентиляция, автономное электроснабжение. Штурмовать в лоб означало положить роту на подходе. Разбомбить не могли, бетон держал авиабомбы до пятисотки. Командование пожимало плечами и рисовало стрелочки на картах, которые ничего не значили.

Я помолчал. Вспоминал. Жара, пыль, запах солярки и горелой резины. Другая планета, другая жизнь. Та же задача.

— Но у любой системы есть центр управления, — продолжил я. — Генератор, который питает свет. Вентиляционная шахта, которая качает воздух. Кабель, который несёт сигнал. Мы нашли вентиляцию. Трубу диаметром в полметра, которая выходила на поверхность за триста метров от периметра, замаскированная под канализационный сток. Я заложил заряд в воздуховод. Не большой. Килограмм пластида и детонатор с таймером. Через сорок минут они вышли сами. Все. Потому что дышать стало нечем.

Фид слушал. Не перебивал.

— Пастырь не бог, Фид. Он человек, подключённый к биосети. Провода другие, вместо меди и оптоволокна там грибница и нервные волокна. Но принцип тот же. У него есть точка подключения. Узел, через который он получает данные и отправляет команды. Найдём этот узел, и я перережу его. Кусачками, если понадобится. А потом мы заберём Сашку и уедем отсюда к чёртовой матери.

Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза. Спокойно, без бравады, без пафоса, потому что пафос на минном поле стоит ровно столько же, сколько и в землянке. Ничего.

— Мы не воюем с богами. Мы режем провода. Это то, что я умею, — добавил я.

Фид кивнул. Медленно, один раз. И я видел, как что-то в его лице сдвинулось, расслабилось, совсем чуть-чуть, как расслабляется мышца, которую долго держали в напряжении.

Он поверил. Не в то, что мы выживем, нет, такие обещания дают идиоты и генералы. Он поверил в то, что у нас есть метод. Логика. Подход, который можно разложить на шаги.

Сапёр не верит в чудеса. Сапёр верит в кусачки и правильно рассчитанный заряд. И эта вера, приземлённая, механическая, инженерная, заразительнее любого боевого клича.

— Иди спи, — сказал я. — Через час тебе обратно за руль.

— Не засну, — ответил Фид.

— Это приказ. Док даст ампулу.

Фид хмыкнул. Встал, потянулся ещё раз и пошёл к свободному месту на скамье. Через три минуты, после укола Дока, он уже спал. Молодые организмы, даже синтетические, засыпают быстрее старых. Одно из немногих преимуществ молодости, которое я признавал без зависти.

Я остался у бойницы. Зелёные огоньки в джунглях погасли. Может, светлячки улетели. Может, глаза закрылись.

Разница невелика, если ты внутри «Мамонта».

Рассвет на Терра-Прайм не приходил, а проступал.

Темнота не сменялась светом. Она разбавлялась, как чёрная тушь разбавляется водой, постепенно теряя густоту, и мир за бронестеклом смотровой щели медленно проявлялся из ничего, как фотография в ванночке с проявителем.

Сначала контуры. Массивные стволы деревьев, похожие на колонны разрушенного собора. Потом текстуры. Мокрая кора, блестящая от росы. Листья, огромные, с суповую тарелку, тяжело провисшие под весом влаги. И наконец цвет, но не тот, которого ждёшь. Не зелень, не золото утренних лучей.

Серый оттенок.

Густой, плотный, молочный туман заполнял пространство между стволами. Он поднимался от земли, стелился по кустам, заползал в каждую щель и впадину, и джунгли в этом тумане выглядели не живыми, а нарисованными акварелью по мокрой бумаге, где все границы расплылись и смешались.

Я не спал. Одиннадцать часов без сна, если не считать рваных двадцатиминутных провалов, из которых меня выдёргивала каждая кочка и каждый скрип подвески. «Трактор» мог работать на резерве дольше лёгких моделей, синтетический метаболизм тяжёлых инженерных аватаров был рассчитан на длительные автономные смены, но глаза всё равно жгло, и мысли ползли медленнее, чем обычно, как мухи по липкой ленте.